«Собака Баскервилей», отрывок из гл. XIV

Я говорил, что над Гримпенской трясиной навис густой белый туман. Он медленно плыл в нашу сторону и громоздился стеной — невысокой, но плотной и четко оформленной. В свете луны он казался огромным мерцающим ледником, над которым парили вершины далеких гранитных скал. Холмс обернулся в ту сторону и, увидев, как туман медленно приближается, нетерпеливо пробормотал:
— Идет к нам, Уотсон.
— Это имеет значение?
— Еще какое! Единственный фактор в мире, который может расстроить мой план! Хотя долго он там не пробудет… Уже десять часов. Наш успех — и вообще его жизнь! — теперь могут зависеть от того, выйдет ли он раньше, чем туман накроет тропу.

Ночное небо над нами было чистым и ясным. Звезды сияли ярко и холодно, а полумесяц луны заливал все вокруг мягким неверным светом. Перед нами покоилась темная масса дома; зубчатая крыша и торчащие трубы резко выделялись на фоне блестящего серебром неба. Широкие полосы золотого света падали из окон нижнего этажа через сад и терялись в болотах. Одна из них вдруг погасла — слуги покинули кухню. Теперь оставалась только лампа в гостиной, где двое — убийца-хозяин и ничего не подозревающий гость — все так же беседовали за своими сигарами.

С каждой минутой мутная белая пелена, покрывшая полболота, приближалась все ближе к дому. Первые тонкие пряди уже завивались по золотому квадрату освещенного окна. Дальнюю стену садика уже не было видно; деревья поднялись над белесыми клубами тумана. Прямо на наших глазах туман заполз с обеих сторон дома и собрался в один плотный вал; верхний этаж и крыша всплыли над ним как будто волшебный корабль над призрачным морем. Холмс в сердцах стукнул рукой по камню и от нетерпения топнул ногой.

— Если через пятнадцать минут он не выйдет, тропу затянет. Через полчаса мы не сможем увидеть своей руки.
— Давайте отойдем дальше, на подъем?
— Да — наверно, так будет лучше.

По мере того как туманный вал наплывал, мы отступали, пока не оказались в полумиле от дома, — и все равно это густое белое море, посеребренное сверху луной, медленно и неотвратимо распространялось вперед.
— Мы слишком далеко отходим, — сказал Холмс. — Нельзя рисковать его могут догнать прежде, чем он досюда дойдет… Надо оставаться здесь, и все тут!

Он упал на колени и приложил ухо к земле.
— Слава богу! Кажется, он идет!

Тишину болот нарушил звук быстрых шагов. Съежившись среди камней, мы напряженно вглядывались в посеребренную стену. Шаги становились громче, и из тумана, словно пройдя сквозь занавес, возник человек, которого мы ждали. Вынырнув в ясную, залитую звездным сиянием ночь, он с удивлением огляделся, затем быстро пошел по тропе, миновал нашу засаду и стал подниматься по долгому склону у нас за спиной. Он шагал и постоянно оглядывался по сторонам — как человек, которому не по себе.
— Тсс! — шепнул Холмс, и я услышал, как щелкнул взведенный курок. — Смотрите! Вот оно!

Где-то в самом сердце наползающего тумана возник нечастый отрывистый мерный дробот. От тумана нас отделяло ярдов пятьдесят, не больше — мы глазели, все трое, не зная, какой кошмар возникнет сейчас из его глубины. Я сидел рядом с Холмсом и на секунду перевел взгляд на его лицо — оно было бледное и торжествующее; в свете луны глаза ярко сияли. Но вдруг они расширились и застыли, остекленев, а рот Холмса приоткрылся от изумления. В ту же секунду Лестрейд вскрикнул от ужаса и упал на землю ничком. Я вскочил на ноги, вцепившись ослабевшей рукой в пистолет и парализованный жутким зрелищем, которое возникло из мглы. Да, это была собака, огромная, угольно-черная — только такой собаки глаза смертного еще не видели! Из раскрытой пасти вырывался огонь, глаза горели как угли, а морда, загривок и грудь были очерчены мерцающим пламенем. Ни один воспаленный мозг ни в каком ужасном бреду не мог породить ничего более дикого, более ужасающего, более дьявольского — чем этот призрачный образ и чудовищный лик, который предстал перед нами из гущи тумана!

Черная тварь большими прыжками неслась по траве, двигаясь по следу нашего друга. Увидев призрак, мы так омертвели, что очнулись только когда он пронесся мимо. Тогда мы с Холмсом одновременно спустили курки, и тварь издала отвратительный визг — по меньшей мере одна из пуль ударила в цель. Чудовище не остановилось и продолжило мчаться вперед. Вдалеке на тропе мы увидели, как сэр Генри обернулся — луна сияет, лицо белое как полотно, руки вскинуты в ужасе — и воззрился беспомощно на этот кошмар, который настигал его.

Но крик боли, который издала собака, развеял все наши страхи. Ей больно — значит, она из плоти и крови, и если мы смогли ее ранить — значит, сможем убить. Я не видел еще никогда, чтобы человек мог бегать так быстро, как бежал в эту ночь Холмс. Вообще у меня быстрые ноги, но он обогнал меня так же, как я обогнал Лестрейда. Мы неслись по тропе, слыша перед собой бесконечный крик баронета и тяжкий рев твари. Я успел заметить, как зверь налетел на жертву, повалил ее наземь и припал к горлу. В следующий миг Холмс разрядил твари в бок все пять камор. Раздался ужасный вой, страшно лязгнули зубы, собака перекатилась на спину, бешено заколотила лапами — и обмякла, замерев на боку. Я нагнулся, еле переводя дух, и прижал пистолет к страшной мерцающей голове — но курок можно было уже не спускать. Гигантская собака была мертва.