Нации и постколониализм в Центральной Азии: 20 лет спустя

Распад СССР и появление на его месте полутора десятка новых государств, не считая нескольких самопровозглашённых государствами территорий, вызвал к жизни неизбежный вопрос, каким образом теперь аналитически реконфигурировать это пространство. Следует ли рассматривать ли его по-прежнему как единое целое («постсоветские страны» или, например, «Евразия»2)? Или правильнее будет разбить его на отдельные части, соотнеся каждую из них с другими, более широкими делениями («юг/ север», «запад/ восток», «христианский/ мусульманский миры» и пр.)? Оба решения имеют свои основания и цели, а соответственно, свои плюсы и минусы. В одном случае есть риск приписать этому пространству некие уникальные и однообразные черты, игнорируя внутреннюю его сложность, с одной стороны, и взаимодействие с остальным миром ‒ с другой. Во втором случае возникает противоположная опасность игнорировать совместный исторический опыт и эссенциализировать границы, в первую очередь культурные, между различными сообществами, которые населяют указанное пространство. По-видимому, стратегия анализа должна выстраиваться вокруг возможности совмещения и согласования двух перспектив.

Данный текст ‒ блиц-попытка обзора современных процессов в странах Центральной Азии и критика аналитических категорий, с помощью которых описываются эти процессы.

Конечно, «Центральная Азия» ‒ сама по себе некая условная рамка для рассмотрения, её можно сузить, раздробив территорию на более мелкие части (например, «Фергана», «Памир», «Прикаспий» и пр.) или, наоборот, увеличить, изменить конфигурацию ‒ и мы получим другие контуры для анализа (например, «мусульманские регионы СССР»). Я, тем не менее, избираю «Центральную Азию» как место, уже определённое для большей части читателей, уже наделённое ими совокупностью черт, хотя бы в воображении3. Оно знакомо в виде административно очерченной территории пяти бывших «азиатских» республик СССР, когда-то являвшихся своеобразным советским «другим», одновременно «экзотическим» и «отсталым». Это место, будучи «иным», часто выпадало и выпадает из рассуждений о Российской империи, СССР и постсоветском периоде ‒ «оттуда» доносятся лишь редкие голоса, и Центральная Азия остаётся (пост)советским «углом», на котором внимание исследователей и публики останавливается редко и ненадолго4. Такое выпадение ‒ это ещё одна особенность, которая позволяет говорить о воображаемом единстве этого региона, по крайней мере с точки зрения тех, кто по-прежнему ощущает свою «европейскость» и «центральность» по отношению к нему.

В фокусе моего внимания будут три категории, применяемые обычно к новым центральноазиатским государствам: «нация», «постколониализм» и «постсоветскость». Я предлагаю подумать о том, каким образом с помощью этих категорий современное центральноазиатское общество (или общества) описывается, какие схемы, классификации, модели к нему прилагаются и какие возникают состыковки или несостыковки, новые вопросы и дальнейшие пути размышлений.

Нации и их фрагменты?

Распад СССР и весь последующий период часто рассматриваются как ожидаемое, подготовленное всей предыдущей историей (по крайней мере XX столетия), торжество идеи нации, продолжающееся и усиливающееся укрепление национальной государственности, национальной идеологии и национальной идентичности. В странах Центральной Азии действительно наблюдаются создание национальных мифологий и ритуалов, переписывание учебников и переоформление музейных экспозиций в духе национальных историй, укрепление (или попытки укрепления) роли национальных языков, острое беспокойство по поводу демографической и культурной угрозы со стороны иноэтничных меньшинств и т.д.5 Мы видим также конфликты и противоречия внутри стран Центральной Азии и между ними, происходящих под знамёнами национальных интересов (или интересов «титульных» наций), мы видим ожесточённые баталии в СМИ и в Интернете от имени наций с обвинениями/ оскорблениями по национальному признаку и обещаниями победы или реванша.

Я хочу не столько поколебать такое представление, сколько показать разные грани процесса укрепления национальных государств. На мой взгляд, его необходимо рассматривать не как сам собой развёртывающийся и телеологически предопределённый, а как сумму эффектов разнообразных и зачастую хаотических событий и действий. Эти эффекты сцепляются, структурируются, усиливают друг друга, транслируются в другие сферы, формируют память о тех или иных событиях и их объяснение.