Ветер в Риме [отрывок]

Ветер рождается из ничего и исчезает
никуда, оставляя после себя истории.
Тацит

Ветер исчезает в Риме одновременно с тем, как из своего последнего морского похода возвращается Целестион. Последним его поход становится потому, что ветер не появляется ни на следующий день после возвращения Целестиона, ни через месяц, а лучший из моих полководцев предпочитает вскоре исчезнуть вслед за ветром, пожаловавшись мне накануне, что полное отсутствие волн на море сводит его с ума.

Приблизительно к тому же времени относится появление в моем городе слухов о том, что где-то на его окраине безумная с виду старуха ходит по улицам и предсказывает недоброе каждому встречному, а все предсказанное неминуемо сбывается, что я лично ставлю под сомнение и отношу на счет все того же отсутствия в городе самого слабого ветерка, поскольку если даже и есть старуха, то подтвердить ее прорицания никто не может, ведь с тех пор как воздух в городе накалился до предела, прошло совсем немного времени. Впрочем, опровергнуть слухи невозможно по той же причине.

В скором будущем можно ожидать бунта, потому что не только над моим дворцом обвисли флаги, а внутри него стали бесполезными опахала, – на улицах перестали развеваться туники и волосы римских красавиц, а с неба каждый день сыпятся птицы, утратившие под крылом опору, – не самое лучшее предзнаменование даже в отсутствие слухов о безумных старухах.

Ровная, без изъяна, водная гладь залива, где замер без движения весь парусный флот Рима, сливается без остатка с бездонным небом, и дважды в день кажется, что корабли висят в воздухе вместо птиц – на рассвете, незадолго до восхода солнца, и на закате, сразу после того как раскаленный шар исчезает из виду.

В утренние минуты этого восхитительного волшебства на берегу залива собираются все без исключения римские поэты, а те из них, кому удается утром ухватить за сандалию свою непоседливую музу, приходят на берег и вечером, чтобы под одобрительные возгласы горожан рассказывать все, что, по их мнению, может развлечь усталых от отсутствия ветра римлян.

Я тоже завожу себе привычку проводить вечера на берегу моря, внимая поэтам, любуясь повисшими в воздухе триерами, и однажды слышу, как один из них громко рассказывает о безымянном вельможе, который проводит дни и ночи в окружении гетер, совершенно пренебрегая их ласками, но заставляя их все время дуть в его сторону, создавая подобие ветра, при этом не скупясь и оплачивая исправно нелегкий труд их легких и щек.

Я сразу же догадываюсь, кто в моем городе готов пустить на ветер целое состояние, и посылаю проследить, в какой из частей Рима обитает незадачливый рифмоплет, даже не подозревающий, что с ним может сделать тот, чье инкогнито он так опрометчиво раскрыл.

Вернувшиеся соглядатаи доносят, что Целестион обосновался в одном из публичных домов на восточной окраине, что кроме него женщины никого не охлаждают там своим дыханием, а честолюбивый баснописец, раскрывший, сам того не ведая, местоположение моего генерала, попросту один из тех, кто с его появлением получил в этом доме от ворот поворот.

Мне нужен Целестион. Главной силой Рима всегда был флот, и теперь, когда дважды в день этот флот парит между небом и морем, Рим теряет свою силу. Об этом скоро могут узнать враги, но больше всего меня беспокоит то, что жители вечного города уже начали забывать, что такое ветер, и мне остается либо позволить им забыть, что он когда-то существовал, либо сделать все, чтобы вернуть ветер в Рим. Я решаю поговорить с Целестионом сам и для этого весь следующий день пробираюсь на восточную окраину Рима, стараясь оставаться неузнанным.

– Я помогу тебе, мой повелитель, – радуется Целестион моему приходу. – Тем более у меня скоро закончатся деньги, а мои подруги, похоже, разучились дуть – сегодня они даже не пытались вытягивать губы, догадываются, наверное, что их клиент скоро сядет на мель.

На обратном пути мне на встречу попадается старуха, которая, едва увидев меня, вздрагивает и прижимается к стене дома. Солдаты, сопровождающие меня, хватают ее за руки, но я сразу же приказываю им ее отпустить. В глазах ее я вижу безумие и понимаю, кто передо мной.
– Скажи, добрая женщина, как мне вернуть то, что бесследно исчезло?
Старуха поднимает руку и дотрагивается до моего лица, потом вглядывается мне в глаза, наконец произносит:
– В горах родился, над морем пропал, ищи там, где еще не искал.
– Говори ясней, старуха! – во мне закипает гнев.

Старуха издевательски хохочет, но видимо все-таки страшится моего лица, потому что, резко оборвав свой смех, заканчивает то, что собиралась сказать:
– Нельзя вернуть то, чем не владел. Если найдешь то, чего не терял, можешь лишиться всего, что у тебя есть, а потом и того, что еще не имеешь.

Несколько дней я засыпаю и просыпаюсь, повторяя слова старухи, но так и не могу их разгадать, а потом забываю о них, потому что наконец появляется Целестион, и мне приходится говорить с ним в присутствии сенаторов, которых ему очень быстро удается убедить в необходимости новой военной кампании, на этот раз сухопутной.

Ветра по-прежнему нет. Рим изнывает от жары. Когда идет дождь, я закрываю глаза, потому что не могу смотреть на его совершенно вертикальные струи. Дождь почти не приносит облегчения, но это «почти» является единственным, что удерживает мои легионы от мятежа. Если бы я не послал Целестиона в поход на восток, они привели бы его или еще кого-нибудь к власти.

Правитель такой огромной империи, как Рим, должен постоянно подтверждать свое бесконечное отличие от подданных – собственно, в этом и состоит главное бесконечное отличие правителя от многочисленных граждан Рима, которые только и ждут, чтобы я стал хотя бы немного таким же, как они, таким же, как все. Бесконечные завоевательные походы, необходимость постоянного расширения пределов империи, мое необъяснимое для простого народа одновременное нахождение в нескольких местах (на самом деле, конечно, умелое распространение слухов об этом) – все это такие же неизбежные атрибуты власти, как мои дворцы, мои легионы, мои наложницы.

Мои наложницы… Меня всегда больше увлекал стремительный галоп кобылиц с развевающимися на ветру гривами, неудержимый табун, мчащий по берегу моря, спорящий с волнами, разбрасывающий копытами морскую пену – вот на что я могу смотреть бесконечно. Мог смотреть – пока не исчез ветер. Может быть, именно поэтому я всегда предпочитал походы против морских держав, несмотря на морскую болезнь, которой страдал с самого детства. А может быть, с самого детства чувствовал, что беда придет из далекой горной страны, где я никогда не был все по той же причине, из-за боязни потерять из поля зрения море – порой мне становится смешно оттого, что никто не догадывается об этой моей слабости.

Есть у меня и сильное качество – я ни к чему не привязан, никому не поклоняюсь, никого не люблю. Я уверен, что по-настоящему силен только тот, у кого нет никаких привязанностей. Нет уз сильнее, чем любовь. Тот, кто узнал, что такое любовь, приобрел слабость и вряд ли сможет снова стать сильным, поэтому цезарь не знает, что такое любовь, и цезарь этим по праву гордится.

Конечно, моим женщинам нет числа. С севера и с юга, с запада империи и с востока – ни одна не трогает мое сердце настолько, чтобы мне захотелось спросить у какой-нибудь из них хотя бы имя. Светловолосые девы, проделавшие долгий путь из Скандинавии, темнокожие жительницы Африки, раскосые уроженки восточных земель – никто из них даже не говорит на моем языке, поэтому я с трудом могу вспомнить лица тех, кого кто-нибудь из моих приближенных приводит ко мне снова, ошибочно сочтя мой недоуменный взгляд за долгожданное внимание.

Конечно, как только мы остаемся наедине, девушки сразу же пробуют сказать что-то на своих варварских наречиях, да и затем, поднимаясь с моего ложа, снова пытаются повторить свои имена, надеясь, что теперь-то я точно запомню все эти короткие или длинные, но одинаково бессмысленные для меня последовательности звуков, которые я делю на лающие, как у собак, шипящие, как у змей, и похожие на чириканье птиц. Последние встречаются редко.

Итак, из своего первого сухопутного похода Целестион, как и из всех остальных, возвращается с победой. Как и всегда, он приводит с собой женщин. Некоторые из них едут в повозках, их немного, остальные идут на своих двоих. Я хочу как можно быстрее вернуться к созерцанию моря и моих лошадей, но то, что я вижу, надолго отвлекает мое внимание.

Женщины, которых мой центурион привел из покоренного горного царства, не похожи на женщин, виденных мною прежде. Они медленно шествуют мимо меня – волосы цвета потускневшей меди, точеные черты лица, высокая шея и смуглая кожа отличают их от моих наложниц. И они даже не глядят в мою сторону. Последней идет девушка, которая единственная из всех смотрит мне прямо в глаза. Она выше остальных, и волосы ее острижены так коротко, что едва угадывается их цвет – такой же темной меди, как у прочих.

Конечно, прическа привлекает мое внимание, но и взгляд ее такой, словно пленник – я, как будто кто-то на мгновение поменял нас местами – да что там! ее лицо затем стоит у меня перед глазами всю следующую ночь, но мне отчего-то и в голову не приходит приказать привести ее в мои покои. Со мной не бывало ничего подобного прежде.

На утро я спрашиваю Целестиона о ее прическе. Он отвечает, что все женщины покоренного царства состригли свои волосы сразу же, как только поняли, что их мужья или отцы не смогут их защитить.
– Почему же у всех остальных волосы успели отрасти?
– Я не знаю, повелитель, но могу поручиться, что нож не касался ее волос с тех пор, как мы отправились в путь.