Прокурорский надзор [отрывок]

— Я на пивко завернул, эт самое. Ну вот, принял пивка и пятьдесюрик водовки. Пиво без водки – деньги на ветер, гражданин судья, — потерпевший виновато покосился из-под кучки бровей на белокурую женщину за судейским столом: в бумажки свои уткнулась, деловая вся. Ну-ну.
– Тут подкатывает этот, – скорбный кивок в сторону подсудимого. — Эт самое, выпили. Потом мне стало муторно, я, эт самое — на улицу. А что дальше было, гражданин судья,.. и вы, гражданин прокурор, хоть мамой поклянусь, не помню. Оклемался в больничке, не понимаю них… ничего, эт самое, а мне в лоб: отравили, мол. В жизни никогда, верите?.. В дыхалку, эт самое, было, да. Палками раз пионеры забили, чуть дуба не врезал. А чтоб эт самое, так нет. Он, – грязный пaлец решительно указал на подсудимого, — он сгреб мои гроши, часы, штиблеты, все, что трудом… ну вы в курсе, эт самое.

Справа от кафедры, совсем на незначительном расстоянии помещался за столом адвокат подсудимого Олег Савельев. Расстояние было так невелико, что грязная рука говорившего мелькала перед самым носом защитника, рискуя задеть. Он интуитивно отодвигался. Заброшенная растительность на голове и щеках, две сто лет не стиранные рубашки, надетые зачем-то одна на одну, жаргон блатной «гражданин судья», «больничка». Что, Татьяна Ивановна, прямо со шконки «пассажира» сняли? Даже подшлифовать не удосужились, и так сойдет, да? Обвинитель Татьяна Ивановна Иванова сидела напротив, за столом поновее и посолиднее адвокатского — неписанное правило еще с советских времен.

Нарастающая летняя гроза тревожила потерпевшего гражданина. Когда слышалось недовольное погромыхивание, беспокойные пальцы впивались в деревянный бортик кафедры. И что же это нас так колбасит, с чего это мы такие дерганные? Преступник пойман, вот он сидит, справедливость с минуты на минуту восторжествует. Савельев про себя усмехнулся: неужто совесть? Совесть и подлость — две подружки, вечные спутницы. И вместе никак, и порознь скучно. Хотя откуда совесть у этого?..

Дверь в зал приоткрылась, изящная женская ручка просунула сложенный лист бумаги и
наманикюренным пальчиком указала неопределенно куда-то туда, вперед. Олег машинально следил, как записка, покружив по залу, легла на его стол.Разбухшая сизо-желтая туча сползала с севера на юг, застревая в окнах беременным брюхом. Потемнело, как перед потерей сознания. Сверху пальнуло, прокатило канонадой до окраин; вслед за громом небо располосовало молнией.

— А я что говорю! — испугался потерпевший. — Молния после грома — это вам не эт самое… Катаклизьма природная! Анафема, эт самое, божия! По залу прошелестел легкий ветерок тревоги, занесенной через открытые форточки. Председательствующая по делу Анна Фадеева постучала по столу, призывая к порядку.

«Я бы принял этого типа за психа, — подумал Савельев. – Но как это ни смешно, а он-таки прав:
полагалось бы сначала молнии». Подсудимый расстегнул ворот сорочки. Становилось совсем душно, а дождя все не было. Адвокат, воспользовавшись замешательством, развернул листок. Анна подождала, пока он посмотрит на нее, спрашивая глазами разрешения выйти. Нет, дорогой, дружба дружбой, а табачок врозь. Твой первоходок в белоснежной рубашке без тебя, как слепой щенок. Давай-ка выкладывай свою версию, до обеда уложишься как раз.
— Защита, ваши вопросы? По существу, — строго предупредила. — Не начинайте допрос с обсуждения котировок на рынках. В ответ учтивый наклон головы: непременно.

— Какое пиво предпочитаете, Николай Фомич?
Потерпевший от непривычного обращения по отчеству сбился с мысли.
— А… ну так это как посмотреть. Если после баньки, то, эт самое, послабше пивко. А чтоб
раскуражиться…
— Протестую! Адвокат, видимо, забыл, что мы не на дегустации пива. Это попытка затянуть процесс.
— Ни в коем случае, Ваша честь. Исключительно установить истину.
— Протест прокурора отклоняется.
— А после работы, наверное, „Оболонь”?- Не-е, я, эт самое, «Бекс» употребляю. И эт самое, безработный я… Временно…
— Так ведь в том кафе «Бексом» не торгуют.
— А так даже оно лучше. Тама гастрономчик есть, знаете, как с-под арки выходишь, по правый
бок. Так я и пивка тама, и водовки, эт самое, шкалик приобретаю.
— А в кафе какое пиво покупали?
— Далось вам это пиво, гражданин защитник! Я ж говорю, у меня с собой было.
Савельев отложил исписанный лист, взял другой.
— У вас обнаружены телесные повреждения. Кто вас побил, Николай Фомич?
На помятом лице Николая Фомича обозначилось выражение смертной муки.
— Ну, этот, шкет же ваш, ну.

Небо будто залили свинцом. Сорвавшийся ветер играючи катает по тротуару пустую ржавую бочку. В воздухе птичьими стаями носятся обрывки газет, разноцветные упаковки и прочий мусор. Ломает и сбрасывает с деревьев сухие ветки. Одну швырнуло в окно, тонкое наружное
стекло печально дзенькнуло и полилось звонкой струйкой на тротуар. Зал охнул. Потерпевший припал к кафедре и наспех перекрестился.

— Вы верующий?
Голос судьи звучал откуда-то сверху и одновременно отовсюду. „Покайся!” — слышалось Николаю Фомичу. А каяться… не, каяться никак. Потому, если покаяться…
— Что вам следователь пообещал за ваши показания?
Потерпевший бросил призывный взгляд на прокурора, но наткнулся на макушку с пышной прической; хотел посмотреть и в зал тоже — там кореш с моральной поддержкой — но не решился. Каюк! Обложили, вражины! В зале тихо. Только слышно, как пыхтит, затихая, ветер снаружи.
— Он сказал, что не станет привлекать вас за погром ларька стеклотары в позапрошлом
месяце, так или нет?

Помощница прокурора в недоумении уставилась на судью: это же повод к отводу, так нельзя! Та скользнула по ней властным взглядом: можно, не будешь таскать в процесс кого попало. Голова несчастного въехала в плечи. И как знать, может, Николаю Фомичу и не отвертеться бы
от покаяния, но тут кудесница фортуна поманила его немытым пальчиком в сторонку, переключив внимание судьи на конвой.